Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Сижу, читаю

исследование Евгения Голлербаха "К незримому Граду:
религиозно-философская группа "Путь" (1910-19) в поисках новой русской идентичности".

Впечатление двойственное: с одной стороны, это триумф источниковедения:
впечатляющая демонстрация величия и могущества этой "вспомогательной" дисциплины,
с другой стороны - книга написана отвратным "либерально-культурологическим" языком,
с постоянно прорывающимися нотами само-собой разумеющегося
интеллектуалного превосходства автора над героями повествования
(Евгением Трубецким, С.Н. Булгаковым, Бердяемым, Эрном, Флоренским, Рачинским etc.)
и уж тем более над "архаическим" и "окостеневшим в догматизме" православием,
осведомлённость автора в вопросах которого, кстати сказать,
вызывает усмешку даже у меня (см. раздел об "имяславии")...

Одним словом, лучше бы товарищ Голлербах
ограничился компетентной публикацией "источников"...

Сижу, читаю...

дневник Кузмина. Какая прелесть!!!





4 апреля 1906 г.


Утром ходил в магазин; был один Кудряшев, убиравший стружки, потом пришёл Козлов,
скучный и тихонький. Рассказывал, что ночью был разгром убежища на Верейской,
убито 5 человек, выпущен пух из перин, окна перебиты и т.п. и ударом топора
раскроен череп сожителю хозяйки, коту. Меня почему-то схватило при этом рассказе,
так всё ясно представилось: и тот убитый, почему-то в виде Саши, лежащим
раскинув руки со своим белым большим телом, широким, как солнце, лицом,
с закрытыми теперь глазами, бровями и лбом рассечённым, рассечённым.
И всё это священное поганое тело лежит недвижимо, как куча мусора.
Потом стали петь "Экой Ваня" и т.п., пришёл Степан, нетрезвый, жаловался на Сашу,
чуть не плакал, что его нельзя оскорблять, хотя бы Богу или царю.
Кудряшев пошёл закладывать вещи, зашли к Гилюкову, там был Мирон, он отошёл
от Белороссовой и хочет самостоятельно заниматься древностями. Зашёл к Саше;
в кухне сидели Саша с женой, з женщины и стоял бородатый мужик.
Саша был очень рад, он с утра собирался ко мне. "Позвольте с вами похристосоваться".
--"Христосовались ведь уж". --"Ну, так поцеловаться". --"Извольте".
Пришла его жена, полная обиды на Степана, на Казакова, говорила истерически:
"Как мы боялись, чтобы вы не узнали; мы ведь не знали, что вам всё известно...
и вы пришли всё-таки... я знаю, вы скромный, вы дворянин и, зная, кто я,
что у нас за квартира, пришли к нам. Я целую ваши руки, -- (и она правда
поцеловала их),-- и вот, перед иконой, верьте: Саня тут ни при чём. Всё я, всё я...
и для того, чьобы иметь при себе моего Саню,-- (и она, стоя, обнимала голову
сидевшего и раскачивалась, будто баюкая). --Если бы он захотел, он был бы хозяином,
а не Егорка, Наталье Афанасьевне было всё равно, с кем блудить-то, а Саня же
красивей, чем косой Казаков, да он не захотел, он не мог, как те, хозяина
во гроб вогнать. Он без дела, но Бог даст, всё переменится, развяжемся с этой
квартирой, уедем в провинцию, и мы не пропадём". Саша объяснялся мне:
"А когда мы уедем, все вещи поставьте ко мне, в знак, что вы мне верите".
--"А я вас не стесню?" --"Места у нас хватит",-- и он повёл меня в комнату,
где я был у них на масляной, почти пустую, и потом, отдёрнув занавеску, сказал:
"Вот и тут ещё много можно поставить". В комнате со спущенными тюлевыми
занавесками, убранной как зальце 3-й руки, сидели 3 девицы, курили и тихонько
пели сиплыми голосами чувствительные вещи. При нашем появлении они смолкли;
начали христосоваться; первая, маленькая, на моё "Христос Воскресе" ответила:
"Может быть", а последняя, с блуждающими коровьими глазами, похристосовавшись,
остановилась, вздыхая, будто удивляясь, что это так скоро кончилось.
Вернувшись в комнату, стали собираться на кладбище, Саша одел ботинки,
потом в кухне забуянил; Александра Ильинична вышла и сказала: "Позовите его,
Михаил Алексеевич, а то он никого не слушает". Саша тотчас пришёл, сел против меня
и заснул у меня на коленях, скрежеща зубами. Потом стал валиться; в кухне
кто-то кого-то бил по лицу иговорили; "А, сволочь, будешь меня дразнить? Будешь?"
Плакали. Саша проснулся; спросил позволения позвать хор цыганок. Пришла
большая Танька с коровьими глазами в розовой кофте; Запела, глядя на меня:


С каким восторгом я встречаю
Ваши прелестные глаза,
Но только, только замечаю,
Они глядят не на меня.


Сидя через стол, она временами поднималась, будто тянулась, но опять, вздохнув,
тяжело опускалась. Саша просил спеть "Мне не спится, не лежится" и пьяным,
диким голосом, без слуха, старался подражать моему казавшемуся ему тихим и нежным
пению. Я спел и ещё раз при хозяйке, и ещё "Экой Ваня" и "Надоели ночи",
женщина тихо плакала и потом сказала: "Голубчик мой, почему вы не хотите
меня поцеловать" -- и опять привстала. Саша закричал: "Разве ты, блядь,
можешь целовать Михаила Алексеевича, дайте лучше я вас поцелую. Ты знаешь,
что такое современная музыка?" И, взяв мой затылок, опять поцеловал раз пять
и потом мою руку. Жена стояла за спиной, улыбаясь. Пришёл Кудряшев,
стал играть на балалайке, Саша стал плясать с женой, подобравшей высоко капот,
обнаружившим высоко её ноги в чёрных чулках. Танька проплывала, не подбирая
платья, подняв руки, с которых спали розовые рукава широкой кофты, и выставив
грудь вперёд. Василий ушёл, обещав прийти через час. Саша не хотел спать,
буянил, женщина говорила "Ляг, ляг, и Михаил Алексеевич ляжет с тобою".
--"Как он уснёт, можете уйти". Саша согласился и, положив меня к стенке,
лёг, обнявшись и опять целуя меня; я плохо сознавал, что это не кошмар
и здесь сидит его жена, и тоже целовал его. Он уснул, я задремал; на кухне
кто-то кричал, где его кошелёк, ругались, хлопали дверями, и долго по лестнице,
под воротами слышались дикие крики. В комнате пылала лампада. Саша тихо храпел,
я не мог высвободить руки из-под его головы и другую из его рук, и,
когда я сделал усилие, он оцарапал мне руку и хотел укусить. Проснувшись
и увидав меня с открытыми глазами, он пробормотал: "Недрёманное око
Господа нашего Исуса" -- и, снова поцеловав меня, заснул. Пришла хозяйка,
примостила стулья и, спросив у меня подушку, легла с другой стороны Саши,
и через спящего мы откровенно и как-то нелепо разговаривали; она жаловалась,
хвалила меня, говорила о своей жизни, любви к Саше, его характере.
Прибежала Наташа: "Александра Ильинична, там у Таньки немец всё перебил
и её чуть не задавил". Та горшком скатилась. "Дворник, дворник", опять
хлопанье дверями, крики, драка. В коридоре раздирательно кричала Аннушка:
"Задержите его, задержите его, он её совсем убил, она не дышит".
Шлёпание ног, тихо, далеко за двором на улице крики. Лампада пылала.
Саша спит, прижавшись к моему плечу; в окне через двор зажгли зелёную лампу;
как мирно, целомудренно сидеть с ней и заниматься, быть чистым!
Хозяйка вернулась. "Оживела, как воду-то вылили на неё. Повезло этой роже
на праздники: вчера чуть в бане не утопили, сегодня чуть не задавили.
Хороший она человек, да уж к мужчинам больно липка. Ох, в Саньку моего
как была влюблена, да как задали ей рвань, что плешивая ходит, так только
рядом смеет посидеть". Она заснула, сколько прошло времени, я не знаю.
Тихонько встав, я не мог их добудиться. Поцеловав Сашу, перелезши через
Александру Ильиничну, я одел кафтан и ушёл. Было четверть десятого.

Воронежская одиссея. Часть XX

Бархатный бугор отделён от окрестностей ул. Большой Стрелецкой глубоким оврагом. По его склонам змеятся узкие кривоколенные улочки,
от которых по крутым склонам оврага сбегают вниз лесенки
и народные тропы.

Прогуляемся немного по здешним местам:

Collapse )

Продолжение следует...